Неточные совпадения
Всё успокоилось:
в гостиной
Храпит тяжелый Пустяков
С своей тяжелой половиной.
Гвоздин, Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях
улеглись в столовой,
А на полу мосье Трике,
В фуфайке,
в старом колпаке.
Девицы
в комнатах Татьяны
И Ольги все объяты сном.
Одна, печальна под окном
Озарена лучом Дианы,
Татьяна бедная не спит
И
в поле темное глядит.
«Странное состоянье!» — сказал он и придвинулся к окну глядеть на дорогу, прорезавшую дуброву,
в конце которой еще курилась не успевшая
улечься пыль, поднятая уехавшей коляской.
У соседей
улеглись, — подумал он, не видя света
в давешней щелочке.
Любите его, помните
в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову… — сказал он,
улегшись опять покойно на диване.
Но Илья Ильич не слушал его: он, подобрав ноги под себя, почти
улегся в кресло и, подгорюнившись, погрузился не то
в дремоту, не то
в задумчивость.
С летами волнения и раскаяние являлись реже, и он тихо и постепенно
укладывался в простой и широкий гроб остального своего существования, сделанный собственными руками, как старцы пустынные, которые, отворотясь от жизни, копают себе могилу.
Вопрос, что он будет делать
в семейном быту, уж
улегся, разрешился сам собою. Ему пришлось посвятить ее даже
в свою трудовую, деловую жизнь, потому что
в жизни без движения она задыхалась, как без воздуха.
Я вскочил на четвереньки, живо представляя себе ее личико, закрыл голову одеялом, подвернул его под себя со всех сторон и, когда нигде не осталось отверстий,
улегся и, ощущая приятную теплоту, погрузился
в сладкие мечты и воспоминания.
О матери Сережа не думал весь вечер, но,
уложившись в постель, он вдруг вспомнил о ней и помолился своими словами о том, чтобы мать его завтра, к его рожденью, перестала скрываться и пришла к нему.
Он чувствовал, что
в глубине его души что-то устанавливалось, умерялось и
укладывалось.
В обоих случаях самые условия определены; но у нас теперь, когда всё это переворотилось и только
укладывается, вопрос о том, как
уложатся эти условия, есть только один важный вопрос
в России», думал Левин.
Дорогой,
в вагоне, он разговаривал с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как
в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но когда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал
в неярком свете, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами,
в сбруе с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще
в то время как
укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, — он почувствовал, что понемногу путаница разъясняется, и стыд и недовольство собой проходят.
Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как хозяин со старшим малым собирался и уехал
в ночное; потом слышал, как солдат
укладывался спать с другой стороны сарая с племянником, маленьким сыном хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил дяде свое впечатление о собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти собаки, и как солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут
в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса.
Несмотря на уверения старосты о пухлявости сена и о том, как оно
улеглось в стогах, и на его божбу о том, что всё было по-божески, Левин настаивал на своем, что сено делили без его приказа и что он потому не принимает этого сена зa пятьдесят возов
в стогу.
Базаров явился к нему на другой день, часов
в восемь. Он успел уже
уложиться и выпустить на волю всех своих лягушек, насекомых и птиц.
Когда же Базаров, после неоднократных обещаний вернуться никак не позже месяца, вырвался наконец из удерживавших его объятий и сел
в тарантас; когда лошади тронулись, и колокольчик зазвенел, и колеса завертелись, — и вот уже глядеть вслед было незачем, и пыль
улеглась, и Тимофеич, весь сгорбленный и шатаясь на ходу, поплелся назад
в свою каморку; когда старички остались одни
в своем, тоже как будто внезапно съежившемся и подряхлевшем доме, — Василий Иванович, еще за несколько мгновений молодцевато махавший платком на крыльце, опустился на стул и уронил голову на грудь.
«Что, — пришло мне
в голову, — скажет теперь Филофей: а ведь я был прав! или что-нибудь
в этом роде?» Но он ничего не сказал. Потому и я не почел за нужное упрекнуть его
в неосторожности и,
уложившись спать на сене, опять попытался заснуть.
Как это все
укладывалось в его голове и почему это казалось ему так просто — объяснить не легко, хотя и не совсем невозможно: обиженный, одинокий, без близкой души человеческой, без гроша медного, да еще с кровью, зажженной вином, он находился
в состоянии, близком к помешательству, а нет сомнения
в том, что
в самых нелепых выходках людей помешанных есть, на их глаза, своего рода логика и даже право.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка
улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал
в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
Виктор опять
улегся и принялся посвистывать. Акулина все не спускала с него глаз. Я мог заметить что она понемногу приходила
в волненье: ее губы подергивало, бледные ее щеки слабо заалелись…
—
В конце концов — все сводится к той или иной системе фраз, но факты не
укладываются ни
в одну из них. И — что можно сказать о себе, кроме: «Я видел то, видел это»?
В пекарне колебался приглушенный шумок, часть плотников
укладывалась спать на полу, Григорий Иванович влез на печь,
в приямке подогревали самовар, несколько человек сидело за столом, слушая сверлящий голос.
«Впали
в детство», — определил Самгин, входя
в столовую, определил и поморщился, — ссора стариков не
укладывалась в эти легкие слова.
Варвара как-то тяжело, неумело
улеглась спиною к нему; он погасил свечу и тоже лег, ожидая, что еще скажет она, и готовясь наговорить ей очень много обидной правды.
В темноте под потолком медленно вращались какие-то дымные пятна, круги. Ждать пришлось долго, прежде чем
в тишине прозвучали тихие слова...
В конце зимы он поехал
в Москву, выиграл
в судебной палате процесс, довольный собою отправился обедать
в гостиницу и, сидя там, вспомнил, что не прошло еще двух лет с того дня, когда он сидел
в этом же зале с Лютовым и Алиной, слушая, как Шаляпин поет «Дубинушку». И еще раз показалось невероятным, что такое множество событий и впечатлений
уложилось в отрезок времени — столь ничтожный.
Говорила она то же, что и вчера, — о тайне жизни и смерти, только другими словами, более спокойно, прислушиваясь к чему-то и как бы ожидая возражений. Тихие слова ее
укладывались в память Клима легким слоем, как пылинки на лакированную плоскость.
Слушая, как рычит, приближаясь, гром, Клим задумался о чем-то беспредметном, что не
укладывалось ни
в слова, ни
в образы.
Самгин возвратился
в столовую, прилег на диван, прислушался: дождь перестал, ветер тихо гладил стекла окна, шумел город, часы пробили восемь. Час до девяти был необычно растянут, чудовищно вместителен,
в пустоту его
уложились воспоминания о всем, что пережил Самгин, и все это еще раз напомнило ему, что он — человек своеобразный, исключительный и потому обречен на одиночество. Но эта самооценка, которой он гордился, сегодня была только воспоминанием и даже как будто ненужным сегодня.
Он перестал развертывать мудрость свою потому, что пригласили к столу, но через некоторое время за столом снова зазвучал его внушительный голос, и
в памяти легко
укладывались его фразы.
«Почему мои мысли
укладываются в чужие, пошлые формы? Я так часто замечаю это, но — почему не могу избегать?»
Он
улегся в темноте и долго вздыхал и охал; наконец захрапел, а я предался размышлениям, которые во всю ночь ни на одну минуту не дали мне задремать.
В маленьком мальчике постепенно
укладывалось огромное море.
Так кончилась эта экспедиция,
в которую
укладываются вся «Одиссея» и «Энеида» — и ни Эней, с отцом на плечах, ни Одиссей не претерпели и десятой доли тех злоключений, какие претерпели наши аргонавты, из которых «иных уж нет, а те далече!»
Я с Фаддеевым
укладывался у себя
в каюте, чтоб ехать на берег; вдруг Крюднер просунул ко мне голову
в дверь. «Испанцы едут», — сказал он.
Зеленый, спавший
в одной комнате со мной, не успел
улечься и уснул быстро, как будто утонул.
Пробили зорю, сыграли гимн «Коль славен наш Господь
в Сионе», и матросы
улеглись.
Казалось, все страхи, как мечты,
улеглись: вперед манил простор и ряд неиспытанных наслаждений. Грудь дышала свободно, навстречу веяло уже югом, манили голубые небеса и воды. Но вдруг за этою перспективой возникало опять грозное привидение и росло по мере того, как я вдавался
в путь. Это привидение была мысль: какая обязанность лежит на грамотном путешественнике перед соотечественниками, перед обществом, которое следит за плавателями?
«Подал бы я, — думалось мне, — доверчиво мудрецу руку, как дитя взрослому, стал бы внимательно слушать, и, если понял бы настолько, насколько ребенок понимает толкования дядьки, я был бы богат и этим скудным разумением». Но и эта мечта
улеглась в воображении вслед за многим другим. Дни мелькали, жизнь грозила пустотой, сумерками, вечными буднями: дни, хотя порознь разнообразные, сливались
в одну утомительно-однообразную массу годов.
Улеглись ли партии? сумел ли он поддержать порядок, который восстановил? тихо ли там? — вот вопросы, которые шевелились
в голове при воспоминании о Франции. «
В Париж бы! — говорил я со вздохом, — пожить бы там,
в этом омуте новостей, искусств, мод, политики, ума и глупостей, безобразия и красоты, глубокомыслия и пошлостей, — пожить бы эпикурейцем, насмешливым наблюдателем всех этих проказ!» «А вот Испания с своей цветущей Андалузией, — уныло думал я, глядя
в ту сторону, где дед указал быть испанскому берегу.
И страх, и опасность, и гибель — все
уложилось в одну эту минуту!
Но все это именно только мелькало, не
укладываясь в определенные формы и не идя далее простых и не вполне ясных афоризмов.
— Слава богу! не видали, как и день кончился! — сказал бригадир и, завернувшись
в шинель,
улегся спать во второй раз.
Было свежее майское утро, и с неба падала изобильная роса. После бессонной и бурно проведенной ночи глуповцы
улеглись спать, и
в городе царствовала тишина непробудная. Около деревянного домика невзрачной наружности суетились какие-то два парня и мазали дегтем ворота. Увидев панов, они, по-видимому, смешались и спешили наутек, но были остановлены.
— Пусть попробует он, окаянный антихрист, прийти сюда; отведает, бывает ли сила
в руках старого козака. Бог видит, — говорил он, подымая кверху прозорливые очи, — не летел ли я подать руку брату Данилу? Его святая воля! застал уже на холодной постеле, на которой много, много
улеглось козацкого народа. Зато разве не пышна была тризна по нем? выпустили ли хоть одного ляха живого? Успокойся же, мое дитя! никто не посмеет тебя обидеть, разве ни меня не будет, ни моего сына.
Воротясь
в другую комнату,
в ту самую,
в которой поутру старец принимал гостей, Алеша, почти не раздеваясь и сняв лишь сапоги,
улегся на кожаном, жестком и узком диванчике, на котором он и всегда спал, давно уже, каждую ночь, принося лишь подушку.
Ему тотчас же объяснили суетившиеся приказчики со слащавою речью, что
в этом первом ящике всего лишь полдюжины шампанского и «всякие необходимые на первый случай предметы» из закусок, конфет, монпансье и проч. Но что главное «потребление»
уложится и отправится сей же час особо, как и
в тогдашний раз,
в особой телеге и тоже тройкой и потрафит к сроку, «разве всего только часом позже Дмитрия Федоровича к месту прибудет».
Так прошел весь вечер, и наступила ночь. Доктор ушел спать. Тетушки
улеглись. Нехлюдов знал, что Матрена Павловна теперь
в спальне у теток и Катюша
в девичьей — одна. Он опять вышел на крыльцо. На дворе было темно, сыро, тепло, и тот белый туман, который весной сгоняет последний снег или распространяется от тающего последнего снега, наполнял весь воздух. С реки, которая была
в ста шагах под кручью перед домом, слышны были странные звуки: это ломался лед.
Она, накинув на себя меховую кацавейку и накрыв голову косынкой, молча сделала ему знак идти за собой и повела его
в сад. Там, сидя на скамье Веры, она два часа говорила с ним и потом воротилась, глядя себе под ноги, домой, а он, не зашедши к ней, точно убитый, отправился к себе, велел камердинеру
уложиться, послал за почтовыми лошадьми и уехал
в свою деревню, куда несколько лет не заглядывал.
В романе
укладывается вся жизнь, и целиком, и по частям.
Он медленно ушел домой и две недели ходил убитый, молчаливый, не заглядывал
в студию, не видался с приятелями и бродил по уединенным улицам. Горе
укладывалось, слезы иссякли, острая боль затихла, и
в голове только оставалась вибрация воздуха от свеч, тихое пение, расплывшееся от слез лицо тетки и безмолвный, судорожный плач подруги…»